Ефим Барбан :: Просуществует ли джаз до 2000 года?

Автор: | 10.08.2002

Ефим Барбан

«Просуществует ли джаз до 2000 года?»  

     История свидетельствует, что музыкальные культуры не менее смертны, чем биологические виды. Возникновение, развитие, упадок и последующее исчезновение художественных жанров, эстетических направлений или культурных эпох — естественный процесс их бытия. Джаз самим фактом своего возникновения обречен на исчезновение. Предметом обсуждения могут быть лишь подробности: когда и на кого оставит нас эта замечательная музыка. Эстетическая ситуация, сложившаяся на современной джазовой сцене, позволяет с определенной долей приблизительности уже сейчас прогнозировать этот неизбежный уход джаза в художественное небытие.

     Когда будущие музыкальные патологоанатомы при вскрытии почившего в бозе джаза попытаются выяснить причины его кончины, они, несомненно, отметят три «заболевания», предопределившие его уход в мир иной:

1. Культурную ассимиляцию породившего джаз афро-американского расового меньшинства;

2. Крайнюю (смертельную для джаза) степень профессионализма в искусстве джазовой импровизации;

3. Отсутствие внутренних источников художественного саморазвития.

     Бурный процесс аккультурации уже давно охватил афро-американское искусство. Исчезновение специфической историко-кулътурной среды обитания традиционного джазового музыканта (уходящий в прошлое редкий биологический вид), перерождение его эстетического сознания, эрозия традиционно джазовой аудитории — социально-экологическая реальность не только современной Америки. Процессы эти чем-то схожи с процессом урбанизации русской деревни, с исчезновением специфической деревенской духовности и культуры, по которым уже два десятилетия столь ностальгически рыдает русская литература. Но неизбежность и необратимость такого рода социальных и культурных процессов — лишь часть общего имморализма истории.

     Живому и пока еще обильно плодоносящему дереву джаза грозит усохновение до мертвого в своей гербарийной каноничности этнического фольклора. В этом нетрудно прогнозируемом будущем джаз играть будут уже не сами аутентичные носители его культуры, а поднаторевшие на его имитации профессионалы, за особую плату надевающие маску «джазового простофили». Джазовые иммортели будущего сохранят, конечно, и цвет и форму живого искусства — пусть утешатся слезливые ретрограды Гарлема и Арбата, — ну а отсутствие запаха пройдет незамеченным в эпоху унификации вкуса.

     Ржавчина коммерциализации разъедает лишь профессиональное искусство, поражает лишь безличностное искусство профессионала, который «всегда готов». Профессиональное безразличие к содержанию и профессиональная тяга лишь к технике и форме, профессиональная апатия, профессиональное тщеславие, профессиональное невежество, профессиональная рутина, профессиональная претенциозность несовместимы с духом джаза. Только высокий дилетантизм, заинтересованный лишь в экзистенциальном и свободном от задних мыслей карьеры и заработка душевном движении, способен сохранять сокровенную подлинность спонтанного музыкального высказывания. Музыкальный профессионализм чем-то сродни первой древнейшей профессии — любовь его к музыке анонимна, и заинтересован он более в результате, чем в процессе работы. Нужно ли говорить о убожестве реконструкции традиционного джаза профессионалами — подношение подарков Дедом Морозом с ватной бородой…

     Кустарный, ремесленный дух джаза мертв, постиндустриальная цивилизация развлечений ориентирована на массовое производство. Слишком человеческое искусство джаза не найдет места в электронно-механическом воспроизводстве коллективных экстазов. В эпоху репродуцирования индивидуализм джаза смехотворнее хохломской ложки, которой никто не ест. В свое время вытеснение фольклора профессиональным искусством означало смерть «естественного» («натурального») человека в результате смены интеллектуальных и эмоциональных парадигм культуры. Традиционный джазмен вымрет, как вымерли менестрели и скоморохи, не просто потому, что исчезла питательная среда для его существования, — сменилась форма (эпоха) бытовой культуры, электронный аппарат удачно и удобно заменил человека, молох технологии поглотил «ручную работу» джазового ремесленника.

     Джаз всегда был музыкой, избегавшей «эстетического хамства»1 поп-культуры, ибо дорожил своей полуфольклорностью, всячески подчеркивая свои истоки. Армстронг был профессионалом лишь в том смысле, что зарабатывал на жизнь джазовым исполнительством. Но он никогда не утрачивал высокого духа дилетантизма, культивируя образ не знающего нот самодеятельного народного самородка. Таково было большинство музыкантов старого джаза. Имидж народного исполнителя, бродячего блюзового певца, странствующего увеселителя культивировался джазменами вплоть до эпохи авангарда. Даже боперы всячески избегали академической атмосферы престижного в социальном смысле искусства, беспардонно балаганя и смеянствуя в пику музыкантам свинга, принявший обличья «метрдотелей от классики” (белое поветрие), джаз никогда и не пытался интегрироваться в официальное, казенное искусство Америки, пока белые джазмены не стали штурмовать Карнеги холл, подстегиваемые комплексом музыкальной неполноценности, созданным у них общепринятой репутацией джаза как низменной, грубо чувственной, вульгарной музыки притонов. Большая часть того, что написано о джазе, — неуклюжие попытки «припудрить» эту его репутацию.

     О, эти наивные и одномерные ревнители нравственной чистоты джаза, ученые евнухи его целомудрия! Они, видимо, полагают, что родившийся в недрах публичных домов Сторивиля и двадцать лет «варившийся» в их атмосфере джаз таинственным образом сохранил непорочной свою музыку. По их-то фарисейской логике, джаз — это музыка социального и морального протеста против тех общественных условий, в которых она существовала, и которая там якобы оказалась лишь в силу социальных козней и расовой дискриминации. Даже само слово «джаз» — плохо переводимая скабрезность, истинный смысл которой со временем забылся, — они пытаются облагородить вегетарианскими фантазиями. Но публичный дом и ТОГДАШНИЙ джаз счастливейшим образом нашли друг друга. Их мезальянс был естественным и взаимовыгодным союзом. Обе стороны идеальнейшим образом подходили друг другу. Телесно-соматический, плотско-эротический дух традиционного джаза в значительной степени явился результатом «обратной связи» с атмосферой его бытования. И когда в 1917 г. американское министерство флота закрыло все нью-орлеанские вертепы разврата, дав пинок и сторивильским девкам, и их музыкальным зазывалам, джазмены лили, отнюдь не крокодиловы, слезы, отправляясь вверх по Миссисипи в поисках работы, — золотой век «подлинного креольского джаза» был завершен. Никогда и нигде уже старый джаз не чувствовал себя так уютно, так дома.

     И слава богу, что старому джазу так и не удалось до конца избавиться от той «грубой чувственности», которую хотят прикрыть фиговым листком джазовые пуристы, — именно эта сторона человеческой жизнедеятельности максимально подавлялась, репрессировалась всем строем европейской культурной традиции. Именно джаз подготовил ту секс-рок-поп-революцию, которая взорвала в третьей четверти XX столетия замшелую сентиментальность европейской массовой культуры и коренным образом преобразовала всю чувственно-эмоциональную структуру народного жизнечувствования. Джаз сделал свое дело, джаз может уходить на заслуженное почивание на лаврах (художественную свалку истории).

     Старый джаз истощил свою социальную энергию и исчерпал себя эстетически. Традиционную для джаза роль катализатора эволюции европейской массовой культуры перенял рок. Единственное, что осталось традиционалистам, — роль приживалок рока: Davis, Hancock, «Weather Report», Corea, McLaughlin и многие другие.

     Ни один симфонический оркестр в мире не просуществовал бы без костылей государственной дотации, ни один чисто джазовый биг-бэнд в нашей стране не смог бы прожить и  года без исполнения коммерческого репертуара. Возникновение современного джаза было, прежде всего, бунтом джазового духа дилетантизма против охватившей джаз проказы коммерциализации. Уже бибоп был первым плевком в колодец коммерческого успеха: его музыка перестала быть источником иллюзорных и сентиментальных утех, пленяющим обывателя, и столь желанным ему обманом, формой сокрытия и художественной истины, и реальной жизни (функция поп-культуры). Новый джаз разрубил этот гордиев узел староджазовой эстетики. С гедонизмом и музыкальным конформизмом было покончено. Ритмические пережитки эпохи джазового феодализма (от Кинга Оливера до молодого Дюка), пахнущая нафталином музыка биг-бэндов, старческое жеманство боперов — все эти радости джазового ретрограда достойны мумификации с помощью государственной дотации, ибо несут в себе гораздо больше здорового человеческого чувства, чем либидозный маразм поп-музыки. Конечно, жаль, что старый джаз вымирает, — факт печальный, прискорбный и, возможно, не лестный для современного человечества, которое, помимо небрежения к джазу, перестает читать книги, рожать детей и задумываться о будущем. Все, что в наших силах, — это честно не закрывать глаза на эти факты.

     Новый джаз, который не более повинен в существовании механизма художественной эволюции, чем в существовании смены времен года, абсолютно невиновен в отцеубийстве, в котором его нередко обвиняют. Музыканты нового джаза отрицают мейнстрим, но не отрекаются от него. И хоронят они его, несмотря на естественный эдипов комплекс, без всякой радости или злорадства; еще неизвестно что лучше: естественная смерть или постепенная утрата собственного художественного сознания, что явно уже уготовано новому джазу.

     Разрушив стерилизованную эмоциональность старой массовой культуры, — джаз взялся за культуру высокую, и сейчас новый джаз постепенно растворяется в ней, подтачивая ханжеский академизм ее естества в большей мере, чем это сделали все модернисты от Шенберга до Кейджа. Все говорит за то, что и во втором раунде Дионис побьет Аполлона. Но победа эта для джаза парадоксальным образом обернется его поражением — он будет ассимилирован более мощной и древней культурой, утратив свою жанровую автономность. Правда, не приходится сомневаться, что джазу удастся изрядно «подпортить» генетический код европейской музыки, — «черная кровь» не растворится полностью на протяжении столетий. Эта «татарская функция» джаза должна быть до конца уяснена. Джаз вовсе не завоевывает европейскую музыку, скорее наоборот, она сама призывает его совместно зачать новое искусство. Как и в случае законной и естественной связи старого джаза с легкой музыкой, новый джаз и новая европейская музыка для этого акта взаимной диффузии должны были стать вровень эстетически и содержательно, должны были превратиться в культурно и социально сочетающиеся духовные образования.

     Необходимо понять, что в рамках единой цивилизации, одной культуры, одного рода искусства невозможно параллельное и автономное существование двух столь значительных и качественно близких музыкальных явлений, как свободный джаз и новая европейская музыка, многими своими эстетическими чертами, повторяющих друг друга. Закон сохранения культурной энергии неумолимо сработает — их художественный синтез уже начался. Еще при возникновении авангарда джаз отбросил «самые джазовые» элементы своей эстетической системы — явно выраженный свинг и регулярный метроритм, — исподволь подготавливая этот синтез. Теперь, с возникновением свободной импровизации, джаз в значительной степени меняет и тип фразировки, ликвидируя практически все преграды для законного и естественного слияния двух значительнейших мировых музыкальных традиций.

     Возникающая в результате этого слияния новая музыка вовсе не отменит и ‘не разрушит ни классической музыки, ни традиционного джаза, ни авангарда. Все эти разновидности музыкального искусства по-прежнему будут существовать, находить слушателей и исполнителей (безумие джазового сектантства трудно излечимо). Но вся эта музыка в будущем не только окончательно утратит связь с современностью, но и эстетически омертвеет — развитие живого искусства будет уже проходить где-то в стороне от нее. Впрочем, из этого вовсе не следует, что существование музыкальных музеев бессмысленно или бесполезно.

     Несмотря на явную тенденцию к очищению от всех предрассудков эстетической и этнической разобщенности человечества, трудно предугадать, чем конкретно закончится этот уже начавшийся процесс образования новой музыкальной культуры, ибо, как всегда при исторических пророчествах, мы не знаем главного — не знаем того, чего мы не знаем. Одно ясно: джаз отправился в свой последний путь.

      1981г. Ленинград-Новосибирск


ПРИМЕЧАНИЯ:

(1)