Алексей Баташев :: Памяти Романа Кунсмана

Автор: | 04.12.2002


Мой старый коллега по джазу Юрий Дмитриевский прислал из Канады грустную весть: 5 ноября скончался Роман Кунсман – выдающийся джазмен, саксофонист, один из премьеров питерского джаза 60-х годов, а с 70-х – один из ведущих музыкантов Израиля.

После крушения железного занавеса и снятия негласного «черного списка» уехавших на ПМЖ джазменов у меня появилась возможность отдать мой человеческий и профессиональный долг (как автора первой монографии «Советский джаз», и, увы, последней) этим музыкантам. Первым оказался Толик Герасимов, чей американский диск я переиздал на «Мелодии», снабдив ее большой статьей, предваряющий эту мою программу. Вторым должен был стать Рома Кунсман. Наметили к выпуску пластинку с таллинской записью его квартета с Вихаревым, Москалевым и Мысовским и неопубликованную запись, сделанную в Нью Йорке, которую мне передал Хэнк О’Нил. Но вскоре рухнула «Мелодия», я в те поры профессорствовал в Штатах, редактора уволились в неизвестном направлении, шкаф с пленками исчез, остались две статьи к невышедшим альбомам, cover notes, так сказать. Еще под впечатлением юриного письма я полез в архив и извлек эти заметки. Из них и составились эти воспоминания об этом незаурядном, непростом, неоднозначном музыканте и человеке.

А.Б.

ПАМЯТИ РОМАНА КУНСМАНА

Если вы где-нибудь, например в Ленинграде, услышите, что в 60-е годы единственным ансамблем в стране, игравшим настоящий джаз, был квартет Романа Кунсмана, посмотрите на говорящего с уважением, а еще лучше с восхищением. И не спорьте, это будет невежливо.

В том квартете действительно собрались люди незаурядные. Басист Эдуард Москалев — первый, кто усвоил тайны свинга в аккомпанементе, экстрасенс и доктор наук. Барабанщик Валерий Мысовский, полиглот и мемуарист, теоретик ритма, первый в городе эксперт по истории и эстетике джаза. Пианист Юрий Вихарев — бывший суворовец, корреспондент «Даун Бита», литератор и хлебосол, в домашнем «салоне» которого перебывал, наверное, весь джазовый свет. И, конечно, приехавший в Ленинград из самарской глуши и мгновенно ставший знаменитым Роман Кунсман.

«В один прекрасный день,- вспоминает Вихарев,- в доме культуры «Маяк» — бывшем роскошном дворце с шикарной лепниной, где когда-то был игорный дом, а теперь репетировал я с кучкой джазменов, появился низенький коренастый человек с приплюснутым носом и хитренькими глазками. Невозмутимо раскрыл футляр, собрал свою альтушку и сразу же вошел в наш квартет, да так ловко, что мы заволновались: кто таков, откуда, почему не знаем?»

Вспоминает Мысовский:

«В Ленинграде открывалось первое джазовое кафе «Белые ночи», наш ансамбль должен был начинать там работать, а солиста не было. Я позвонил Аркаше Мемхесу, прося узнать, нет ли кого на примете.

— Валя, есть колоссальный альтист Рома Кунсман, я его тебе устрою, но при одном условии.
— Каком же?
— А чтобы я играл у вас на рояле.
— Да ради Бога!

Когда мы собрались на первую репетицию в новом с иголочки кафе, помню, я вошел и увидел сидящего на сцене, на стуле, за роялем, в шляпе, какого-то маленького человечка, с недовольным видом перебиравшего клавиши. Мы познакомились».

Кунсман оказался первым, кто стал требовать от этих раздолбаев профессионализма и знания современного репертуара, при этом довольно властно. Разлюли-малина на репетициях окончилась. Вот тогда-то уже было ставший лидером квартета Мемхес и был заменен Юрием Вихаревым.

У Вихарева, благодаря тому, что он был американским корреспондентом и переписывался со многими крупными музыкантами, была потрясающая коллекция джазовых дисков, а сам он был по тем временам выдающимся знатоком самого современного джаза. Не уступал ему в эрудиции и Мысовский. Не удивительно, что эти обстоятельства способствовали превращению квартета в своего рода академию, консерваторию или институт джаза — конечно же, дома у Вихарева, в шумной комнате коммунальной квартиры на верхотуре Конногвардейского бульвара. Вот что рассказывает об этих деньках Мысовский:

«Кунсман здесь буквально дневал и ночевал — целыми днями мы сидели то у рояля, то у проигрывателя, а то и за известным маленьким столиком под висячим фонариком, где было выпито немало маленьких, да и больших флаконов. Большой гастроном, Юрий Михайлович жарил мясо, готовил салаты, доставал из холодильника напитки, из шкафа сигареты — и время летело как на крыльях! […] Рома многому научился в это время (разумеется, многому научился и Юра). […] Рома обладал потрясающей способностью «на раз» схватывать какой угодно стиль игры, будь то Паркер, Роллинс, Ходжес или Долфи, но минусом этой всеядности был, как ни странно это может показаться, довольно сперва дурной вкус. […] Я во многом его направил, исходя, разумеется, из собственных предпочтений и увлечений. Именно благодаря этому, во все время нашего сотрудничества он и играл музыку, которую в общем можно обозначить, как мэйнстрим-хардбоп, а как только мы расстались, он тут же съехал […] на самый оголтелый джаз-рок и авангард».

Квартет Кунсмана выступал в начале 60-х лет попеременно в популярных питерских заведениях «Восток», «Белые ночи», ДК пищевиков по прозвищу «Хлеболепешка», вкушая то сладкие плоды ажиотажа, то горькие пилюли музыкантского быта. Однажды их поклонники выставили из кафе какого-то подвыпившего посетителя, который, видимо отмечая удачный день на базаре, свирепо совал им пачку десяток, требуя «Тбилисо», а они, повернувшись спиной, наяривали Паркера. А вскоре администрация выгнала черезчур принципиальных джазменов за такую антинародную позицию.

Квартет стал и первым в Ленинграде филармоническим ансамблем современного джаза. Он давал афишные концерты в городе, выезжал, убеждаясь, что джаз не очень-то нужен простому советскому человеку, на гастроли — в Поволжье, на Север, в Прибалтику, где встретился с еще не помышлявшим о будущем своем знаменитом трио Славой Ганелиным, на Украину, где познакомился с Леней Чижиком, еще аккомпанировавшим тамошним гимнастам, участвовал в больших ленинградских фестивалях джаза, но при этом изрядно портил их парадный вид исполнением сумрачных пьес вроде написанного по системе Хиндемита «Одиночества», за что тогдашний городской партийный босс Толстиков устроил всем большой разнос. Квартет постоянно участвовал в эстонских джаз-фестивалях, предпринявших тогда отчаянную попытку стать международными, так жестоко подавленную Москвой. В 1965 году радетели советского джаза рекомендовали Кунсмана (с московской ритм-секцией) на международный фестиваль в Прагу, но у союзного минкульта оказалась какая-то своя смехотворная кандидатура. Собралось высокое совещание, Эдди Рознер, смелея на глазах и смеша всех своим специфическим произношением, постоянно повторял «бедный маленький Кунсман», но общественность не добилась ничего, кроме компромиссного решения послать на фестиваль Гараняна.

В конце 60-х годов Кунсман совершает поворот: оставляет квартет, слушает Гайдна, ради хлеба насущного играет на танцах в Павловске, держа вместо нот на пюпитре книжечку Ницше или Кьеркегора, увлекается мистикой и погружается в христианство. И одним из первых эмигрирует в Израиль.

Но это уже другая история.

Почти двадцать лет его имя не упоминалось в советской печати. Теперь, когда настала пора собирать камни, а «Мелодия» приступила к восстановлению забытых имен, пришел час вспомнить и о талантливейшем советском джазовом саксофонисте.

К сожалению, о жизни Романа Кунсмана после эмиграции мы знаем очень мало.

Он не установил переписки со своими питерскими друзьями, даже партнерам по своему бывшему квартету не писал писем. Почему? В то время карьеру человека легко можно было погубить, прислав ему письмо из Израиля. И над некоторыми вполне благонадежными партийными евреями, если они здорово насолили кому-нибудь из отъезжантов, в то время можно было жестоко подшутить, отправив им заговорщицкую эпистолу из Тель-Авива. Про такого человека сразу пускался слух, что он готовится свалить. Друзьям послания доставляли с надежной оказией.

Однако, я не думаю, что Кунсмана сдерживали подобного рода соображения. Ведь письма от него кому-то приходили, и вреда от них вроде бы не было. Нет, Роман Кунсман сознательно отрезал от себя после отъезда все свое ленинградское прошлое.

Между тем всех музыкантов волновал вопрос, как отнесется Запад к новой джазовой звезде, как сама она взойдет и засияет на новых, свободных небесах.

Довольно скоро доползли до нас слухи о том, что Рома порвал с христианством, стал очень религиозным иудеем, но джаз не бросил, собрал новый ансамбль, назвал его «Платина» и, помню, мы еще не могли понять, то ли это в честь драгметалла, то ли ГЭС, то ли еще чего. В 1974 году проникла к нам и свежая пластинка этого ансамбля — беспроблемный лирический фьюжн, музыка настроения, озаглавленная «Сюита свободы».

Играли с Кунсманом хорошие музыканты: басист Лев Забежинский, пианист Наум Переферкович, и было удивительно, что ребята не пользуются возможностью появляться на европейских джаз-фестивалях. Поэтому, когда однажды в пять утра меня с постели поднял Лев Забежинский, звонивший из Тель-Авива, мой первый вопрос был как раз об этом. Лева объяснил, что отныне израильтянам ввиду арабского терроризма приходится выезжать за границу с телохранителями, а это дороговато.

Тем не менее на Ньюпортский фестиваль в Нью-Йорк ансамбль Кунсмана все же выбрался. И каково же было мое удивление, когда в солидном английском еженедельнике «Мелоди Мэйкер» я увидел статью о фестивале на целый разворот, где в крохотном абзаце о выступлении «Платины» сообщалось лишь, что пианистка лучшего в Израиле джаз-ансамбля Алона Турель обладает красивой фигурой.

Знаменитый ведущий джазовых программ «Голоса Америки» Уиллис Коновер, известный своими симпатиями к советским джазменам, с обидой и разочарованием рассказывал мне в ту пору, как узнав, что Роман в Нью-Йорке и желая ему помочь с работой, он договорился о важной деловой встрече его с манхаттанскими джазовыми боссами, и как Роман не явился, поскольку не мог отменить свое участие в каком-то еврейском религиозном обряде. Пару лет назад в журнале «Джаз-Форум» появилась фотография Кунсмана с подписью: «Между джазом и религией». В другом номере статья о джазе в Израиле сопровождалась фотографией Романа, хотя его имя в самой статье и не упоминалось.

Ну что же, жив-здоров, и то слава Богу.

За все время заграничной жизни Романа я не встречал ни одной большой статьи о нем, хотя я уверен, досиди он здесь до перестройки, и он не был бы обойден вниманием критики. Мне думается, что интерес к Кунсману, причем как в нашей стране, так и среди так называемой «джазовой общественности» за рубежом подогревала все это время его былая слава, то высокое место, которое он занимал в истории советского джаза, прежде всего, ленинградского.

Этими мотивами, мне кажется, можно объяснить предложение двух энтузиастов-продюсеров Хэнка О’Нила и Джорджа Авакяна включить пластинку Романа Кунсмана в серию «Мир джаза», которую готовил в конце 70-х годов известный «открыватель» джазовых звезд Джон Хаммонд. И пока Кунсман был в Нью-Йорке, Хэнк собрал ему ансамбль из местных музыкантов и записал его в своей студии.

«Кунсман — выдающийся музыкант из СССР, совершенно неизвестный,- писал тогда Хэнк О’Нил.- Он потряс многих американских музыкантов. Сэм Риверс воскликнул, что лучшего флейтиста он никогда не слышал. […] Музыка Кунсмана уникальна, она запутанна, ее слушание это труд, но труд благодарный».

К сожалению, дело с выходом диска заглохло, и пленка лежала невостребованной более десяти лет.

Когда я приехал в Штаты, то стал искать возможности издания записей наших джазменов-эмигрантов на отечественной фирме. С кем-то удалось договориться, с кем-то нет, и вот тогда Лев Забежинский сказал мне о неопубликованных фонограммах Кунсмана, связался с Хэнком и условился с ним о моем визите.

К тому времени Хэнк О’Нил владел небольшой, элитарной и бескомпромиссно джазовой фирмой «Кьяроскуро Рекордс», у которой, кстати, оказался достаточно обширный и с хорошим вкусом отобранный каталог джазовой классики. Мы с Хэнком заключили контракт как о выпуске на «Мелодии» кунсмановской записи, так и о других перепечатках.

Музыка, представленная Кунсманом здесь, отражает его тогдашние эстетические вкусы. Ощущается его стремление к камерности звучания, отступление от ритмических стихий и притяжение к академической европейской традиции, прежде всего к его любимому Хиндемиту. Раньше Кунсман был саксофонистом, порой игравшим на флейте. Теперь он говорит о себе как о флейтисте, иногда берущем в руки саксофон. Впрочем, зная его переменчивость и подверженность разного рода влияниям, трудно сказать, кто сегодня является его кумиром и какая музыка поселилась в его гостеприимной душе.

Для всех же многочисленных друзей и поклонников Кунсмана, в ком он оставил свой след, эти пьесы, как и одновременно выходящие его ленинградские записи, я уверен, будут долгожданными письмами от Романа.

Алексей Баташев (1990)